«Власти нечего предложить стукачам». Анна Северинец о делах «по доносу»

Уже нескольких наших коллег из ИТ-сферы обыскивали с формулировкой «по доносу». dev.by поговорил с педагогом и писательницей Анной Северинец, которая исследует тему репрессий 30-х годов, ждать ли нам волны доносительства и что говорит об этом история? 

Оставить комментарий

Уже нескольких наших коллег из ИТ-сферы обыскивали с формулировкой «по доносу». dev.by поговорил с педагогом и писательницей Анной Северинец, которая исследует тему репрессий 30-х годов, ждать ли нам волны доносительства и что говорит об этом история? 

Когда в обществе появляется доносительство?

Где есть власть, там есть доносы. Хорошо видно по детям. Когда они играют во дворе между собой, то ненавидят ябед и доносчиков. А когда они в школе, где доносы поощряются, — дети часто стучат: «а Петров не сделал домашнее задание!», «а он подсматривал, когда рассказывал стихотворение!» Внутренне, когда человек стучит в школе, он понимает, что это подло. Но он уже поддержан системой.

Тогда же, в школе, перед детьми впервые и со всей серьёзностью встаёт вопрос: а в чём разница между доносом и активной гражданской позицией? Ответить сложно. Тем более, что большинство взрослых этой темой манипулируют.

В современной системе государственной школы доносы возводятся в ранг обязанностей: всё, что увидел и что не соответствует правилам — иди и скажи взрослым. Донос поощряется всегда и любой. А такая штука как «кодекс чести» отходит на второй план.

По школе очень видно, что донос — сильный инструмент власти. Глаз не хватает, за всем не досмотришь. Поэтому для любого завуча по воспитательной работе, дети-стукачи — ближайшие помощники. И за свою «работу» они получают преференции — например, могут отпроситься с уроков. Такая связка: обоснование, почему доносить хорошо — донос — поощрение — работает аналогично во взрослой жизни.

Анна Северинец

Что становится первым звоночком перед тем, как доносы ставятся на поток? Дружинники в университетах, которые должны «следить за порядком», доносы-анонимки, из-за которых людей обыскивают и заводят статьи — это начало?

Да, думаю, начало. Доносчики — не просто эффективный инструмент, но ещё и крайне дешёвый. Чтобы запустить его, всегда используется одна схема:

Придумывается враг. И максимально тупое пропагандистское обоснование, почему этот «враг» — плохой. Чтобы у людей низких интеллектуальных качеств не возникало даже мысли, что по отношению к этим «плохим» можно не быть подлым.

Следующий шаг — показательно возвысить несколько доносчиков, превратить в героев.

Как условный Павлик Морозов? 

Да. И дальше воронка раскручивается: чем больше ты донёс, тем больший ты молодец. У нас в Минске работа, кажется, началась раньше, чем в университетах появились «наблюдатели». Помните, смски рассылались — стукни на соседа, если заметили что-то плохое? Вот тогда.

Доносчики — это всегда признак тоталитарной власти?

Думаю, и в Европе достаточно таких случаев. Но тоталитарная власть ставит донос на поток и поощряет его.

А есть что-то общее между доносами в разные годы? 

Доносы 30-х ничем не отличаются от доносов 2021-го. Их всегда видно, они мелочные и выдают личную заинтересованность. Всегда рождаются из чувства зависти и неполноценности.

Это прочитывается через текст: донос всегда будет написан пафосным языком, топорными лингвистическими конструкциями. Человеку ведь нужно себя чем-то подкрепить, свой подлый поступок. И превратить его из доноса в гражданское «дело чести». Поэтому донос будет всегда преувеличенным. Это чётко видно, если сравнить донос со служебными записками штатных сотрудников КГБ (в 30-е — НКВД). Записка всегда безэмоциональна и, как бы мы к ней ни относились, по делу. Ни ненависти, ни радости. Такой-то, там-то, делал то-то. Донос всегда будет написан так: «обрушивает государственные устои!», «воспитывает детей в ощущении ненависти и разжигания розни!», «пропагандирует и злостно подстрекает!» И повод при этом будет по мелочности своей несопоставим с такой лексикой.

Яркий пример — доносы 30-х, 50-х и 60х годов в области искусства. Когда писатель N пишет про своих коллег, что они «троцкистско-зиновьевское охвостье», «фашистские выродки». А претензия сводится к тому, что кто-то из «негодяев» не оценил его произведение и не поставил в печать.

А люди-флюгеры, которых всегда много, склонны к доносительству? 

Нет, они не будут писать доносы. Эти люди живут в ожидании, кто победит. А идти на союзничество с властью, которая пока не победит точно — нет. Люди-флюгеры не рыпнутся — страна небольшая, всё открыто, имя станет сразу известно, особенно в небольших городах.

Говорят, многие доносчики плохо закачивали, потому что никто не любит иметь с ними дело, даже те, на кого они «работают».

Это красивый миф про отмщение из Библии. Доносчики оканчивают по-разному. Например, у Светланы Алексиевич в книге «Время секонд хэнд» есть история про женщину, у которой была маленькая комнатка в коммуналке, а у соседей — мама, папа и дочка — была большая. И женщина написала на соседей донос. И эту комнату, поскольку донос она писала не анонимно, отдали ей. Взрослых забрали, а девочку женщина удочерила и вырастила. Девочка потом вспоминала, что никогда не могла бы даже подумать, что эта женщина донесла, потому что та ей отдавала всё тепло, всю заботу, как мать.

Или широко известная история Ираклия Андроникова и Даниила Хармса. Хармс и Андроников были в одной литературной группе. Андроников был очень молодым, и когда его арестовали, под давлением согласился доносить. И когда всех, кроме него, посадили, Андроников до конца жизни содержал жену Хармса. Боялся делать это открыто — она его не простила. Но оставлял деньги и продукты под её дверью, сохранил архив Хармса. А когда стало можно, начал продвигать его творчество. То есть отбывал повинность за тот донос. 

Что касается белорусских реалий, так и должности доносчики имели, и ордена, и медали.

Истории разные, но чаще всего доносчики просто выходят в тираж — их перестают использовать. Особенно тех, кто доносит на постоянной основе.  Они — низшая ступень государственной машины.

Если волны доносительства не отличаются в разное время и развиваются примерно по одной схеме, то мы сейчас — в какой точке? 

В той, где у режима больше нет другого пути, кроме репрессий и усиления контроля. Сталин ещё мог как-то развернуться в другую сторону в 38-м, когда репрессии 37-го породили в народе совершенно ужасную реакцию. Принято говорить, что люди тогда терпели и не возмущались. Но достаточно хотя бы почитать письма, которые писали в то время жители Минска — Грековой, Пономаренко. Всех депутатов, все местные органы власти буквально заваливали гневными письмами. Это был стотысячный поток, где люди не просили, не умоляли, а были злы невероятно. И в 38-м власть устроила «откат» — расстреляла многих НКВДистов, участников репрессий 37-го года. Да, отчасти это был результат подковёрной борьбы между силовыми структурами, но отчасти — осознанный жест, чтобы успокоить людей. Дать понять, что социалистическая законность существует для всех.

У нас и репрессии не такого масштаба, и откатить насилие назад у власти возможности нет. Первое же уголовное дело против работника силовых структур, — и все разбегутся. Никто из них не будет больше чувствовать себя в безопасности.

Но это не значит, что у Беларуси есть опасность превратиться в страну доносчиков. Уж очень мало преференций этот режим может дать взамен. Доносчики же тогда доносят, когда они на стороне сильного и процветающего. Или на стороне большой идеи.

Советские доносчики вот были борцами за всемирное счастье, социальную справедливость. Эта идея их освещала. Сейчас такой идеи нет. Да, пропаганда её изо всех сил создаёт, но она выходит настолько убогая, что большинство её принять не может.

Да, доносы есть. Вспомнить хотя бы историю недавнюю со сморгонским учителем, когда ребенок записал видео, где учитель ведёт урок, отдал запись маме, — и вот уже у учителя забрали всю технику представители силовых структур. История классическая, но такой мальчик пока один на всю страну.

Ещё раз: в 30-е у людей была возможность оправдать себя идеей. Вот сын вдовы Колчака жил, никого не трогал, работал на заводе. Стал встречаться с девушкой. А мама девушки была сильно против. И она написала донос. И решила свою личную проблему — дочь перестала с ним встречаться. Но оправдание было — разоблачить врага народа. Доносчик всегда мелочен, но ему надо перед собой иметь мандат на подлость.

Сегодня же выступать на стороне власти доносчику опаснее, чем те выгоды, которые он может получить от доноса.

А ещё сегодня, если говорить детской лексикой, хороших больше. По крайней мере пока. 

Хотите сообщить важную новость? Пишите в Телеграм-бот.

А также подписывайтесь на наш Телеграм-канал.

Горячие события

HRgile.club 2021 Online
23 апреля

HRgile.club 2021 Online

Минск

Читайте также

«Воскресенский дал денег на лазерные указки». 2-й день суда над ИТ-директором
«Воскресенский дал денег на лазерные указки». 2-й день суда над ИТ-директором
«Воскресенский дал денег на лазерные указки». 2-й день суда над ИТ-директором
13 апреля в суде Московского района продолжилось заседание по уголовному делу «о лазерных указках». В деле четыре обвиняемых, один из них — Дмитрий Конопелько, директор «Технократии» (компания входит в ПВТ).  Во второй день были заслушаны показания двух подсудимых: Игоря Ермолова и Николая Сасева.
Обвинение: купили протестующим указки, зажигалки. Судят директора «Технократии»
Обвинение: купили протестующим указки, зажигалки. Судят директора «Технократии»
Обвинение: купили протестующим указки, зажигалки. Судят директора «Технократии»
«Дед дождался, и я дождусь». Как судят СЕО MakeML, в чьём айфоне нашли фото протестов
«Дед дождался, и я дождусь». Как судят СЕО MakeML, в чьём айфоне нашли фото протестов
«Дед дождался, и я дождусь». Как судят СЕО MakeML, в чьём айфоне нашли фото протестов
7 апреля суд Первомайского района столицы приступил к рассмотрению уголовного дела СEO MakeML. Группа поддержки Алексея Короткова оказалась такой многочисленной, что выделили самый большой зал заседаний. Но мест на деревянных лавках не хватило даже прессе.
Тратить на казуалку $10 млн в месяц и не умереть. Интервью с CEO Neskin Games
Тратить на казуалку $10 млн в месяц и не умереть. Интервью с CEO Neskin Games
Тратить на казуалку $10 млн в месяц и не умереть. Интервью с CEO Neskin Games
Минская студия Neskin Games когда-то начинала с мобильных игр с политическим подтекстом. В казуальной «Демократии» дворники превращались в чиновников под мудрым руководством некоего дзюдоиста. Теперь же в главный проект студии — EverMerge — играют 1 млн пользователей каждый день, а в Neskin Games инвестировал австралийский гэмблинг-гигант. dev.by поговорил с сооснователем и CEO компании Сергеем Нескиным о перегретом рынке казуальных игр, миллионных расходах на привлечение аудитории и немного про политику. 

Обсуждение

Комментариев пока нет.
Спасибо! 

Получать рассылки dev.by про белорусское ИТ

Что-то пошло не так. Попробуйте позже